С 2022 года вражеские голоса при помощи санкций, фейковых вбросов и откровенных призывов открыто предлагают жителям России «сменить политику государства». Правда, пока получается ровно обратное — массовые беспорядки во Франции тому косвенное доказательство. Казалось бы, при чем тут Россия? Не поверите, но связь между школьными бунтами, выборами и политикой нашего государства есть.
От 550 до 800 тысяч демонстрантов 17 октября вышли на улицы французских городов, чтобы выразить свое несогласие с политикой действующей власти. Разброс в подсчетах — это разница между тем, что дает полиция (которая всегда, в любой стране занижает масштабы демонстраций) и тем, что говорят сами организаторы протестов (которые, опять же, всегда завышают число сторонников). Это то, к чему пришел протест в одном из учебных заведений этой страны, начавшийся во второй половине сентября.
Прям, как у большевиков: «из искры возгорелось пламя» и что дальше будет с волной недовольства на улицах пока понять сложно, все-таки протестующие — это не большинство, да и обычное население, судя по всему, всеми этими погромами и беспорядками, мягко говоря, «не очень довольны». Но мы здесь не для того, чтобы рассказывать о происходящем на улицах Парижа, Леона, Ниццы и Тулуза. Во-первых, нас там не было, а доверять видео из ТГ-каналов у нас нет никакого резона. Во-вторых подробно об этом можно прочитать, например, в материале «Коммерсанта» (нами прочитано, нет никаких причин ему не доверять). А в-третьих, мы увидели столько бреда и интерпретаций в российских и французских СМИ, что просто уму непостижимо, поэтому решили, что необходимо объяснить простым человеческим языком почему это «не бунт исламистов» и при чем тут вообще Россия. А она тут очень даже при чем.
«Российское влияние» на «исламский бунт
По традиции, давайте посмотрим, какой нарратив о французских протестах распространяется по русскоязычному сегменту «Телеграма». Почему-то до сих пор считается, что именно этот мессенджер является «светочем правды» в России и именно там мы узнали о том, что «школьников на протестах нет» и «это просто мигранты с ума сходят». Большинство видео с погромами, не редко с элементами редактуры и нейрослопа тоже можно увидеть именно тут. Ну и огромное количество мемов и шуточек по поводу того, например, что погромщики «грабят магазины, но свинину не берут».
Однако и во вполне себе официальных СМИ нарратив о том, что «во Фанции на самом деле протесты устроили мигранты, а не школьники» встречается. Так, например, издание «Блокнот» выходит вот с таким заголовком:
И далее, перечисляя все описанные выше вбросы из Телеграма и ВК, собрав комментарии публичных личностей из их соцсетей и «подсмотрев» статьи в других СМИ (вроде «Царьграда») выдают «расследование» о том, что дескать, «во Франции исламская революция». Естественно, проводятся аналогии и с Россией, вспоминают и про рабочих из Средней Азии и делается неутешительный вывод о том, что «скоро всем хана, если ничего не предпринять». Вот лишь несколько цитат:
«Погромщики во Франции крайне слабо напоминают учащихся, обеспокоенных качеством образования. И если поначалу мигрантская суть происходящего была не вполне очевидна, сейчас понятно, что движущая сила протестов — именно иностранцы».
«Провал миграционной политики ЕС налицо, а Макрон всё еще пытается играть в толерантность».
«„Исламской революцией“, помноженной на „революцию взрощенного поколения потреб..й, которым все должны…“».
Ну и так далее. Есть, правда и другое мнение. Его озвучивает тоже нами горячо любимое издание «Абзац»:
«Макрон пошёл войной на школьников: новая революция, избитые дети — как во Франции месят цвет нации».
Как уже наверное понял внимательный читатель, тут перед нами другая крайность — во всем обвинять власти, лично президента Франции, полицию, МВД и так далее. В общем, «Онижедети» в прямом смысле этого выражения…
Еще одну крайность мы можем увидеть уже во вполне официальной французской прессе. Там, не стесняясь, вину на массовые погромы и беспорядке возлагают на русских. Также позволим себе процитировать несколько вполне себе крупных (то есть не желтых) изданий:
«Французский социальный кризис, которым манипулирует Россия» , — рассказывает нам BFM и далее поясняет: «В. Путин использует сцены разграбления 17 октября. Благодатная почва для российской дезинформации, которая распространяет ложные изображения беспорядков, сгенерированные ИИ, — стратегия дестабилизации»
Французский телеканал France 5 продолжает эту мысль и немного расширяет географию:
«…враждебных нарративов, исходящих из России, Китая, Ирана и сообщества MAGA».
И, наконец, сегодня в Le Monde можно прочитать следующее:
«Мобилизация 17 октября: Трамп и Кремль сходятся в осуждении “миграционного хаоса” и “упадка” Европы».
Газета описывает, как окружение Путина, движение MAGA и европейские ультраправые объясняют французские события миграцией и упадком западной цивилизации, отодвигая на второй план требования учащихся и проблемы покупательной способности. А совсем недавно в онлайн-хронике Le Monde появился отдельный блок:
«В России прокремлёвские СМИ используют изображения демонстраций во Франции, называя их “погромами”».
На самом деле, если прочитать упомянутые выше Телеграм-каналы, «Блокнот» и «Царьград», то обвинить французских коллег в некой «предвзятости» даже и сложно было бы. Однако мы с вами понимаем, что далеко не они формируют повестку в стране, а репортаж того же «Коммерсанта», на который мы сослались в самом начале, как бы подтверждает мысль, что подается информация по-разному и это уж точно не «кремлевский нарратив» рассказывать о якобы «одних мусульман» на улицах Парижа.
Магия и ее разоблачение
Чтобы убедиться в том, что протест реальный и далек от «бунта исламистов» доводов предостаточно. Однако изначально нужно объяснить, чего вообще хотят школьники. Это важно, чтобы понять в чем отечественная официальная пропаганда права и так ли уж сильно заблуждаются французские коллеги.
Итак, сначала о том, почему школьники вообще вышли на улицу. Не потому, что внезапно разлюбили Францию, и не потому, что кто-то запретил им молиться. В лицее Сент-Экзюпери в Кретее, откуда началась эта история, не хватало сотрудников, срывались занятия, а претензии к состоянию здания копились годами. В сентябре сначала выступили преподаватели, затем учебное заведение заблокировали ученики. То есть изначальный запрос был даже несколько неожиданным для любителей рассуждать о «деградации молодежи»: подростки требовали дать им возможность нормально учиться.
Это не наша догадка. Журналист Le Monde приехал в тот самый лицей и поговорил с учащимися, преподавателями и родителями. Некоторые ученики получили первый урок французского только спустя несколько недель после начала учебного года. Родители рассказывали об отсутствии медсестры, протечках и разбитом стекле, которое долго не меняли. Преподаватели — о нехватке сотрудников, сопровождающих детей с инвалидностью. Можно, конечно, объяснить все это «исламской революцией», но тогда придется отдельно пояснить, какое отношение революция имеет к отсутствующему учителю французского.
Почему недовольство распространилось? Потому что похожие проблемы нашлись и в других учебных заведениях. В Марселе школьники рассказывали Franceinfo о нехватке оборудования, поврежденных помещениях и преподавателях, которым не находят замену. На парижской демонстрации учителя объясняли журналистам Public Sénat, как приходится работать с 35–37 учениками в классе. А уже потом к образовательным требованиям добавились дороговизна, покупательная способность и недовольство государственными услугами. Протест расширился — но от этого его первоначальная причина никуда не исчезла.franceinfo+2
Теперь к главному: откуда мы вообще знаем, что школьники настоящие? Не по цвету кожи, не по одежде и уж точно не по тому, какие продукты кто-то вынес из разграбленного магазина.
Во-первых, у участников есть имена, возраст, классы и конкретные учебные заведения. В упомянутом репортаже Le Monde — 16-летние Дили и Сиара Танги, ученицы профессионального направления лицея Сент-Экзюпери. Дили прямо рассказывает: «Это наш класс начал блокирование». Рядом — их преподаватели и представительницы родительского объединения этого же лицея. Журналист описывает, как ученики приходили рано утром, готовили плакаты и координировались через Snapchat. Чтобы объявить все это спектаклем с переодетыми взрослыми, уже недостаточно написать в Телеграме «ну вы же сами видите». Придется опровергать конкретный репортаж с конкретными людьми.
Во-вторых, история не закончилась фотографированием у ворот. После мобилизации ректорат организовал назначения сотрудников: заместительницы директора и руководителя профессионального и технологического обучения. Ожидалось прибытие медсестры. Занятия возобновились, а преподаватель признал, что многие проблемы удалось решить. Перед нами вполне понятная последовательность: сотрудников не хватает, ученики и взрослые протестуют, администрация принимает кадровые решения. Не самая похожая на захват Европы картина.
В-третьих, это не один репортаж из одного пригорода. В Марселе Franceinfo разговаривало с учащимся выпускного класса Мао, который объяснял: «Мы хотим ходить на занятия, но просто не можем». Там же — ученица лицея Монгран Анна, пришедшая с матерью. Дочь рассказывала об условиях в классе, мать объясняла, почему поддерживает ее требования. В Лионе журналисты записали другую лицеистку, Виолетт. То есть учебный статус участников подтверждается не случайным комментатором, разглядывающим видео, а разговорами с самими детьми и их родителями в разных городах.
В-четвертых, в репортаже Public Sénat есть ученица частного католического лицея Сент-Эрамбер. Она прямо говорит: «Мы привилегированные, мы это знаем, но поддерживаем другие лицеи». Нет, тип учебного заведения не позволяет нам определять религию каждого ученика. Но для версии о едином «исламском бунте» это как минимум неудобная подробность: в движение включились люди из разных образовательных учреждений и с разным положением.
Наконец, есть не только журналистские свидетельства, но и официальные цифры. По данным Министерства юстиции Франции, опубликованным Franceinfo 5 октября, из примерно 5060 помещенных под полицейскую стражу с начала движения 87% были несовершеннолетними. Важная оговорка: несовершеннолетний — не обязательно лицеист, задержанный — не обязательно виновный, а задержанные — не точный срез всей демонстрации. Но с рассказом о толпах взрослых, которые только изображают школьников, эта статистика сочетается плохо.
При этом не нужно впадать в другую крайность и объявлять всех участников невинными детьми. Та же Le Monde сообщает, что после нападения с пиротехникой на лицей Сент-Экзюпери по видеозаписям были задержаны двое учеников этого учебного заведения. Настоящий школьник тоже может совершить правонарушение. Его учебный билет не отменяет ответственности — точно так же, как его проступок не отменяет существования остальных учеников и их требований.
И присутствие взрослых ничего само по себе не разоблачает. Учителя, родители, профсоюзы и позже «желтые жилеты» присоединялись открыто, не пытаясь изображать десятиклассников. Журналисты как раз и описывают, как школьное движение стало более широким социальным протестом. Свалить всех — учащихся, мирных демонстрантов, политических активистов и грабителей — в одну кучу удобно для эффектного поста или статьи в «желтом» издании, а вот для объяснения происходящего такой прием не годится.
Бюджет Франции и «призрачная угроза» от России
Если читатель внимательно прочитал предыдущий блок, то, наверное, уже понял: главная претензия школьников, их родителей, учителей и студентов — недостаточное финансирование образования. Так совпало, что сейчас во Франции обсуждают бюджет на 2027 год. И там на бумаге предусмотрено увеличение расходов на национальное образование с 89,6 до 90,9 миллиарда евро — примерно на 1,4%.
Только прогнозируемая правительством инфляция составляет 1,8%. Получается, номинально денег больше, а в пересчете на ожидаемый рост цен — немного меньше. Причем значительную часть прибавки съедают обязательные расходы на персонал, а сам проект предусматривает сокращение 1588 учительских ставок. Для школьников, требующих преподавателей, такое увеличение выглядит, мягко говоря, не очень убедительно.
20 октября в Национальном собрании запланировано голосование по доходной части проекта. Это еще не окончательное принятие бюджета: обсуждение расходов впереди. А вот какой приоритет правительство уже обозначило совершенно определенно — так это оборона. На нее в проекте предусмотрена прибавка в 6,4 миллиарда евро, до 63,4 миллиарда, то есть примерно на 11%. Тут темпы совсем другие.
Возникает соблазн объяснить все электоральной арифметикой: несовершеннолетние школьники не голосуют, а взрослые требуют безопасности. Только записывать родителей, учителей и студентов в незначительное меньшинство без подсчетов мы не будем. Как и считать, что человек обязан выбирать что-то одно: либо нормальную школу для ребенка, либо боеспособную армию.
Но запрос на безопасность действительно существует. В опросе Ipsos от 6 марта 2025 года 68% французов поддержали увеличение оборонного бюджета. Лишь 52% были уверены, что европейские страны смогут создать общую оборону, позволяющую самостоятельно обеспечить свою безопасность. Речь шла не только о России, но и о сомнениях в надежности американской поддержки.
Российский фактор, впрочем, тоже не выдумка редакторов. По опросу Elabe, опубликованному 16 июля 2025 года, 69% опасались распространения СВО на Украине на другие страны рядом с Россией, 48% — на саму Францию. Можно спорить, насколько обоснованны эти страхи, но утверждать, что их вообще нет, не получится. При этом тревога тогда снижалась, а не росла. И это прошлогодние результаты, а не замер реакции на нынешние беспорядки. Более поздних опросов мы либо не нашли, либо их специально не публикуют, в чем есть, в общем-то, резон.
Есть, однако, неудобная для простого объяснения подробность. В том же июльском опросе 54% считали, что при необходимости экономить новое увеличение военного бюджета слишком сильно ударит по другим государственным расходам. Продолжать его рост за счет дополнительной экономии в других сферах предлагали 44%. То есть «хотим безопасности» вовсе не означает «согласны оставить школу без учителя». Именно вокруг того, как совместить эти требования и кто за это заплатит, и идет спор — значительно более сложный, чем выбор между «детьми» и «ракетами».
Санкции, которые работают в обе стороны
И вот здесь мы подходим к тому самому «российскому следу». Только не в виде ботов, якобы выводящих французских школьников на улицы, а в виде вполне материальных расходов. Санкционное противостояние и разрыв прежних энергетических связей не проходят бесплатно для тех, кто вводит ограничения. Покупать топливо у других поставщиков, перестраивать снабжение и защищать население от подорожания — это тоже деньги.
Однако объявить всю разницу в цене «стоимостью санкций» было бы такой же натяжкой, как объяснить школьные протесты исключительно миграцией. Французская Счетная палата напоминает: энергия начала дорожать еще во второй половине 2021 года, когда мировая экономика восстанавливалась после пандемии. После начала СВО на Украине рост цен ускорился. В один узел завязались боевые действия, ограничения, сокращение поставок и неопределенность на рынке. Отделить из этого счета только санкции и предъявить точную сумму найденные документы не позволяют.
А вот общий масштаб удара посчитать можно. В 2022 году французский энергетический импортный счет — стоимость ввезенных энергоресурсов за вычетом вывезенных — достиг 116,3 миллиарда евро, увеличившись на 157% за год. Дополнительно Франции «помогли» проблемы собственного атомного парка: часть реакторов оказалась недоступна, пришлось больше полагаться на импорт электричества. То есть российское направление было важной частью кризиса, но далеко не единственной.
Здесь важно не перепутать кошельки. Импортный счет страны — это не расходы государственного бюджета: за энергию платят и предприятия, и население. Но когда счета становятся неподъемными, власти начинают компенсировать подорожание, ограничивать тарифы и выдавать помощь. И вот тогда энергетический кризис превращается еще и в бюджетную проблему.
По оценке Счетной палаты, валовая стоимость французских мер поддержки на 2021–2024 годы должна была составить почти 72 миллиарда евро. После учета компенсирующих доходов чистая дополнительная нагрузка оценивалась примерно в 36 миллиардов. Не «убытки исключительно от санкций», подчеркнем еще раз, а цена защиты потребителей от всего энергетического шока. Но деньги из государственных финансов от этого исчезают вполне настоящие.
Разумеется, французский долг появился не вчера. Свой вклад внесли и прежние кризисы, и пандемийная поддержка, и снижение налогов, и увеличение социальных расходов, и дорожающее обслуживание уже накопленного долга. Энергетический удар лег поверх этих проблем, а не создал их с нуля.
Поэтому сказать, что санкционное противостояние имеет обратную экономическую сторону для самой Франции, вполне можно. А вот написать «санкции разорили Францию и вывели школьников на улицы» — уже нельзя. Между внешней политикой и отсутствующим учителем лежит целая цепочка экономических последствий и бюджетных решений. Просто делать вид, что в этой цепочке вообще нет расходов на энергетический разрыв с Россией, тоже было бы странно.
Между «левыми» и «правыми»
Ну и в конце надо вспомнить и о том, что господин Макрон досиживает свои последние месяцы на посту президента. Уже сейчас ярко выражены два основных кандидата — Марин Ле Пен (мы настолько древние, что прекрасно помним, как за этот пост боролся еще ее отец) и Жан-Люк Меланшон. Одну называют «крайне правой», второго, напротив, «ультралевым». К слову, господин Меланшон уже присоединился к школьным протестам и выбрал именно эту тактику для выборов.
А что же провластные центристы? А вот тут как раз у Эммануэля Макрона достойного преемника пока вроде как и нет. А выборы уже в апреле 2027 года, напомним, до них осталось почти ровно полгода. И времени на «раскачку» будто бы и нет уже.
Поэтому школьная история неизбежно становится еще и предвыборной. Для одних это возможность показать себя защитниками обделенных, для других — потребовать порядка, для третьих — объяснить, почему денег не хватает именно сейчас. Только участие политиков не делает первоначальные требования выдуманными. Если кандидат сфотографировался рядом с протекающей крышей, крыша от этого не перестает протекать. Хотя фотография, конечно, может получиться удачная.
И с «российским следом» здесь примерно такая же история. Использовать чужое недовольство в информационной борьбе — не то же самое, что создать его с нуля. Обратные издержки санкционного противостояния — не доказательство того, что каждый недостающий учитель уволился лично из-за санкций. А участие мигрантов, если оно установлено, — не основание объявлять все движение «исламской революцией». Во всех этих случаях нам предлагают одну удобную причину вместо нескольких неудобных обстоятельств.
В общем, прежде чем назначать виноватых по фотографии из «Телеграма», неплохо бы открыть хотя бы школьное расписание и бюджет. Там меньше эффектных разоблачений, зато больше ответов. И, возможно, именно поэтому читать их не так увлекательно, как очередную историю о том, кто на самом деле управляет французским девятиклассником.
ИТОГ: Школьники настоящие, проблемы тоже. А вот объяснение «во всем виноват кто-то один» опять прогуляло урок логики.
ВЕРДИКТ: «Исламская революция по команде российских ботов» — неуд за доказательства. На пересдачу надо будет приходить с первоисточниками, а не с мемами из Телеграм-каналов.